Александр Попиков (кор. сайта). КОМСОМОЛЕЦ-ДОБРОВОЛЕЦ

На юру, опоясавшись от доро­ги вишневым хороводом, распо­ложилось село Банное. И с какой бы стороны к нему не шел, словно в бабушкиной сказке из далекого детства неожиданно, вроде из-под земли, появляется на гори­зонте игрушечная церковь с при­лепленной к ней горсткой домов и кудрявыми деревьями.

Ближе идешь - растет, ши­рится статью божий храм, колодезные журавли, избы, сараюшки, становятся все более видными и сердце наполняется торжественной  радостью: родная сторона!

В свои 17 лет все окрестные деревни, а также укромные уголки сумел обой­ти Шурка Жданов. Иной раз - с шумной ватагой ребятни, а чаще - один, вскинув на плечи старенькое ружьишко.

Однако ни Нижний, ни Верхний Быки, ни Мужичье с Высо­ким, ни Землянка с Синичкино, даже Ломы, где закаты завораживают, в его понятии не могли равняться с красотою родного села.

В отличие от других  сел Банное не искало затишка в изломах нескончаемой череды холмов и лощин, а стояло честно и открыто на ровном месте. Разлапистый овраг, вторгшийся в Банное с Юго-Западной сторо­ны, открытости села не убавлял. Больше того, изломанные бока оврага, четче вырисовывая контуры дворовых построек, бесшабашную распахнутость ветрам и солнцу  только обостряли.

С банновских завалинок видится многое. Мудрые старики, к примеру,  заметили, что открытость села влияет на характер сельчан. Судить по Шурке – так и есть. Он шел по жизни с распахнутой душой, рос открытым, прямым,  честным. О стариковских философских наблюдениях Шурка не знал и никто ему о них не говорил.  Впрочем, если бы кто и поведал, то Шурка, хоть и был комсомольцем, хоть и не верил в приметы прошлого, с этим наверняка согласился: разве может быть иначе?! Эта земля вскормила его, поставила на ноги, поэтому он ощущал себя частью села. Вот если бы спросили, с чем у него ассоциируются широкие улицы Банного, раздолье околи­цы, тут ответил не задумываясь: «Со взлетным полем!»  

Небом он заболел еще в 1935 году, когда на окраине деревни приземлился пахнущий заводской краской самолет. В те годы Банное было седой глухоманью. Чтобы приодеться в асфальт, ему надо было про­жить еще полвека, пройти через войну, вос­становление народного хозяйства и так называемый период застоя.

Тогда  многие не то что «яроплана» - машин, парово­за не видели.

Биплан приземлился на какой-то революционный праздник. Летчик весело улыбался, сыпал вокруг прибаутками и щедро катал всех желающих. А в числе первых - его, Жданова Шурку.

И не стало ему с той поры покоя. Поступил после семилетки в Бутурлиновский техникум советской торговли, отмучился там полгода  и упорно сдвинул брови: не мое это дело, хочу летать.

Однако отец, Тимофей Сергее­вич, настоял на своем: «Не хочешь в торговлю - иди в Калач, на зоотехника. В семье восемь душ, ты первый, ты опора».

Скрепя сердцем, проза­нимался год, заработал там отличные оценки, но на летних каникулах решил твердо и окончательно погово­рить с отцом.

Сразу, по приезду, разговор по душам не сложился. Радость встре­чи, искренняя гордость родите­лей за сына, сбили юношеский порыв. Жалея их, трудную тему отложил «на потом», а  через неделю на страну вероломно напала фашистская Германия.

В юношеских мечтах Шурка видел себя не просто летчиком, а военным летчиком, истребите­лем. Война реально приближала мечту: скорее одеть летный реглан.

Трижды тайком от родителей ездил в Воробьёвский райво­енкомат, но из-за возраста полу­чал категоричные отказы. Рук от этого не опускал, ибо понимал, что вопрос отправки на фронт - дело непродолжительного време­ни. Он всегда любил спорт. Теперь же продуманно удлинил свои пробежки до Ломовского, затем Гурьева лесов и далее на Будаев пруд - по окружности в пределах 10 километров. Ежедневно до изнеможения отрабатывал приемы рукопашно­го боя, которым научил отец, одно время служивший в Гражданскую войну в отряде красных китайских добровольцев.

Кипучая натура юноши не знала покоя. К концу июля Жданов работал одновременно на  четырех работах: секрета­рем сельского Совета, секретарем комсомольской организации, библиотекарем и рассыльным. Кто-то ушел на фронт, кто-то тяжело заболел - общитель­ный, жизнерадостный паренек сам напрашивался на работу, досконально вникал в суть каждого поручения, принимал самостоятельные решения.

Вот и сегодня он получил для разби­рательства служебную почту. Из десятка писем первым открыл письмо из райвоенкомата. В нем находилась повестка, по которой в армию призывался... Петька Левищев. Шурка оторопел: как же так?! Он ведь лично сообщил в военко­мат, что неделю назад сельчане с большим почетом проводили Петра в последний путь...

Дело вот в чем. Почти с начала войны банновская молодежь поочередно несла вахту на колокольне местной Покровской церкви. Опасались вражеских диверсантов, пожаров, да и вообще: мало ли?

Пете довелось нести дежурство в одну из ненастных ночей. Изрядно промокнув под холодным дождем, он простудился и заболел двусторонним воспалением легких. В жару и хрипах прома­ялся дней десять и не приходя в сознание, отошел в иной мир.

Ушел из жизни еще один защитник Отечества. Не довелось ему убить ни одного врага, не получилось хотя бы стрельнуть в сторону проклятой Германии, но и он внес свою лепту в народную Победу. Пусть земля тебе будет пухом, парень!

Шурка задумался. Не Петька, так другой, допустим он,  был бы в ту ночь на церкви. И скорее всего также простыл, и, возможно, - умер. Просто на Левищева пришлась та роковая ночь, а был бы другой, смерть могла бы обойти Петьку стороной, он бы не умер, а ушел на фронт. И как все бился бы с фашистами. Раз его нет, значит кто-то из пацанов должен занять на войне место Петра! Ребята призывного возраста в Банном есть, но Левищева дежурить посылал он. Значит идти ему -  иначе как потом смотреть людям  в глаза?!

Шурка попросил телефонистку со­единить с райвоенкоматом. Дежурному, хри­патому лейтенанту, объяснил суть дела и твердо завершил:

- Это был мой друг. Я его посылал дежурить на церковь. Коль так уж получилось - я вместо него и пойду на фронт. Буду мстить фашистам, - дальше по мальчи­шески просяще, - только направьте меня, пожалуйста, в летчики, товарищ лейтенант.

Отправка на фронт - дело серьезное. Тут проколов быть не должно. Дежурный пошел советоваться с началь­ством. Однако против ожидания, все решилось очень быстро. В рай­военкомате Жданов уже при­мелькался, о нем были хорошего мнения, и лейтенант наказал явиться ему на отправку с веща­ми сегодня же к 16 часам вечера.

Шуркины настроения на счет службы в авиации не были секретом для родителей. Они тоже откладывали главный разговор на потом: авось, перего­рит - дело молодое.

- Мама, мама! Я ухожу на фронт, - радостно возвестил он, влетев  в горницу.

- О-о-о, го-ре-то! - нараспев запричитала Вера Ивановна. - И на кого ты нас покидаешь, сынок?

Тимофей Сергеевич только бы­ло цыкнул на свою, казалось бы безголосую жену, как она разъяренно окрысилась:

         - Ты мне рот не затыкай! Больно ученый нашелся. Что мне с того, что ты своими грамотами за Гражданскую всю избу увешал. Мне что твои «фрунзы» кормить детей помогают?! Или враг народа Троцкий, чьи дареные часы в закуте пря­чешь, хлеба мне больше других когда-то выписал? По селу иттить совестно - сколь людей побили-покалечили, горе матерям принесли.

 - Хранил, да свиньям скормил. Не шуми, мать, - помрачнев, испуганно оглянулся по сторонам Тимофей Сергеевич. - Твоя правда - был грех: били своих. За жизнь просветную воевали. Теперича - дело другое, германец на нас покусилси.

Дрожащими руками Тимофей скрутил самокрутку и опустошенно присел на скамью: «Вот баба: человек без мозгов, а верную борозду ведет: что-то не так сделали, раз война началась».

В Гражданскую войну Жданов-старший воевал сознательно. Права жонка, сколько жизней искалечил – не счесть. Во веки веков будь проклята война, Гражданская – тем более! Также сознательно работал в колхозе. Женился. Дети пошли. И вот теперь война. Как же это товарищ Сталин недоглядел, не упредил, позволил врагу напасть? Теперь сына надо на войну отдавать, а ведь он молодой, неразумный. Решение идти на фронт добровольцем – наглядное тому подтверждение! Какой из Шурки боец? Да никакой! Рослый – это факт, идейный – верно, но на войне этого мало.  Почему он выжил в Гражданскую, был первым на селе в кулачном бою?  Во взводе, да и деревне посильней ребята были!  Просто он хитрить умел! Боец должен быть хитрым, иначе это не боец. А Шурка не такой. Напролом прет, по правде жить хочет. На войне так не бывает! Не будешь хитрить, использовать, так сказать, защитные складки местности, первая пуля – твоя. Это только в  песне «храброго пуля боится», она боится умного и находит дураков, вроде Шурки. Прости, Господи!» - перекрестился Тимофей, в сердцах забыв о своих коммунистических убеждениях.

Шура подошел к матери и обнял:

- Мама, мама! Прости меня и пойми. Не могу я не пойти. Я должен, мама. Понимаешь меня? И не волнуйся. Все будет хорошо. Война скоро закончится. Возможно даже не успею попасть на фронт.

Любила Вера Ивановна своего первенца. Понимала, наступит день - и придется улететь тому из родимого гнездышка. Но что­бы вот так, неожиданно, и... на войну...

Шуркина уверенность и спокой­ствие постепенно передались ро­дителям, а может и правда так лучше? Чем день-деньской с тревожной маятой ждать повестки - пойти и отслужить? Ну оплошали, позволили фашистам напасть, но, дай Бог, разобьем врага на его территории. А что? Сил у страны немеряно и не таким хребет ломали. А тут еще колгота-морока навалилась на Веру Ивановну и Тимофея Сергеевича: надо котомку на дорогу собрать, известить о проводах родню. В общем не до переживаний.

Весть о Шуркином призыве в армию дошла до его сестер Кати и Ани (по –домашнему – Нюся) лишь к обеду. Девушки сгребали сено у Будаева пруда – в километрах трех от Банного. Погода была погожей, труд - в радость, поэтому они не сразу восприняли известие, которое принесла сестренка-последушек - Клавушка.

- Девки, а у меня новость важная! Серез сас Шурка на войну уходит (Клава по малолетству  в разговоре меняла  букву «ч» на букву «с»).

- Как же так…сразу?!- недоуменно переспросила Екатерина. - Может шутишь, Клашка, сознайся? Или чего напутала?

- Нисего не напутала, - обидевшись, затараторила та, - к сетырем часам дня наказа­ли быть в Воробьевке.

Пугаясь неизвестности, девушки заспешили домой, в душе гордясь своим решительным и смелым братом.

Шурка сидел на завалинке и играл на гармошке. Веселая ме­лодия меняла грустную, а он все играл и играл. Наклонив голову к басам, Шурка неотрывно смотрел на блестящие купола церкви и задумчиво улыбался. И не было ему никакого дела ни до птенцов домовитых воробьев, устроивших галдеж в соломенной стрихе крыши, ни до верного друга-дворняги Тузика, пре­данно лежавшего у ног, ни до брата Виктора, старавшегося в эти последние минуты хоть чем-то ему угодить. В мыслях Шура был уже там, в небе Запада, где шла жестокая битва за Родину.

Время сборов пролетело бы­стро. Напутствовали по-добро­му: чтобы свято берег честь фамилии. Так получилось, что в семье Ждановых все деды-прадеды воевали - теперь, мол, его черед. Водки и слез практиче­ски не было. Вера Ивановна, правда, незаметно уединялась чуть ли не каждые полчаса в ригу,  где давала волю слезам.

И лишь когда родственники скопом миновали вишневый сад, печаль разлуки охватила всех.

- Ну что, присядем под вышшеником на легкую для меня  дорожку? - наигранно весело предложил Шурка.

Сели и, боясь нарушить магию приметы, тревожно замолчали.

Из степного далека ветер метнул в их сторону рыжий шар перекати-поля. Колючка лихо обогнула придорожный ку­старник, но, зацепившись за вишневый ствол, остано­вилась у Шуркиных ног.

- Пойдем со мной. Пойдем, - трепы­хаясь, как бы звала колючка. Тут снова налетел ветер, и она помчалась дальше, прошально покачивая бо­ками.

... И закрутила Шурку Жданова военная поземка.

Не доезжая Смоленска, эшелон попал под жесткую бомбежку. Многих посекло, покалечило, но судьба оказалась к Жданову благосклонной. Оставшихся в живых отправили в Курск на доформирование, а за­тем перебросили в Брянские леса, где разделили по частям. Добровольцев в «летчики» приписали к штурмовому авиационному полку.  Веселый, отзывчивый паре­нек, обладающий каллиграфиче­ским почерком, приглянулся на­чальнику штаба и был определен в полковые писаря.

Вот, казалось бы, война. А бумаг, как в мирное время, хоть пруд пруди. Сколько Шурка переписал их при свете коптилки, сделанной из сна­рядной гильзы и заправленной бензином с солью?! Похоронки, наградные материалы, служебная переписка и т. д. и т. п. Штаб работал как хорошо отрегулиро­ванный мотор, а он был его надежным винтиком.

При штабе тоже свистели пули. Над аэродромом случалось зависали косяки «хейнкелей», «юнкерсов», «мессершмиттов». Как-то еле-еле отбились ручными гранатами от вражеских диверсантов. Другой раз, при отступлении, едва успели увезти на грузовиках ценные запасные части для само­летов, бумаги полка и тяжело раненого комиссара. Это был авантюрный, полный опасностей рейд, за который сержант Жданов, как старший команды, был пред­ставлен к  медали «За боевые заслуги».

А его все-таки тянуло к само­летам. Выдавалось время - кру­тился возле летчиков, мотористов, боевой техники. Он был своим среди этих людей. А тут еще полк получил штурмовики «Ил-2», ко­торые производил Воронежский авиационный завод. Он сразу же влюбился в эту машину, обладавшего удлиненной, обтекаемой, цель­но-бронированной формой фюзе­ляжа, остекленной кабиной и да­леко выступавшим вперед острым капотом мотора.

Немцы называли «Ил-2» «ад­ской мясорубкой» и было за что: залпа ракет штурмови­ка было достаточно, чтобы превратить в бесформенную гру­ду кирпичей многоэтажный дом. А ведь был еще на борту боезапас для пушек, пулеметов, стокилограммовые бомбы. Без преувеличения, штурмовик был настоящей мясорубкой для фашистов.

Однажды, во время бомбежки, погибло много мотористов и Шурка добился перевода в «технари». Именно добился, потому что начальство не шибко этого желало: «Хороший штабист – это, понимаете ли, не морковка, его так просто не вырастишь», - пытался вразумить всех и вся начальник штаба, до войны работавший агрономом. Но Жданов проявил характер. По договоренности с командованием он оставил за собой «должность» заместителя секретаря комсомольской орга­низации и множество связанных с ней общественных обязанностей, в том числе - гармониста.

Гармошка часто делала его центром компании. Кто летал, тот знает, что не так страшен сам вылет, как его ожидание. Гармошка спасала от дум. И опять же, штурмовики, люди рисковой военной профессии,  в часы отдыха любили повеселиться. Между прочим, гармошка чуть было не свела его на фронте с отцом.       

Тимофей Сергеевич ушел на войну спустя три месяца после проводов  сына. Попал в обозные, а затем перевели  в матушку-пехоту и сразу бросили в бой.

Жидкая цепь наших солдат шла на немецкие окопы с винтовками  наперевес, вторая и третья были погуще, но атаковали безоружными. «Не ро­бей, ребята, подберете оружие у своих, из первой цепи. Либо у немца отымете. Надавим дружно - побежит враг», -  подбадривали командиры.

К вечеру высотку взяли, но потери были запредельными - после боя из роты живых едва-едва взвод наскребли.

Бойцы в изнеможении лежали в захваченной траншее. Тимофей Сергеевич  нервно тянул одну цигарку за другой, но успокоение не  приходило.

- Дай курнуть, Тимоша, - попросил  земляк из Бутурлиновки, сидевший в соседней стрелковой ячейке.

 - Держи, - протянул руку  и тут же  выронил самокрутку. Тимофей вначале  даже не понял, что снайпер  перебил руку. Метким, тварь, оказался. Стрелял на огонек.

         - Земеля, - кликнул соседа, - подсоби, кровища хлещет. Тот не откликался, глядя остановившимися глазами в затугающее от жаркого дня небо.

         Тимофея оттащили в безопасное место, а затем вместе с такими же искромсанными бедолагами отправили в ближайшее село, где разместили на полу в просторной деревенской избе.

Рука отчаянно ныла. Нещадно дымя махоркой и, чтобы унять тревожные думы (срастется ли рука?!), он вслуши­вался в полночный разговор хозяйских дочерей. Те только что верну­лись с улицы и весело обсуждали итоги вечеринки. «Сашка Жда­нов, Сашка Жданов», — чуть ли не через слово, да серебристый смех слышал Тимофей Сергеевич.

Наконец не выдержал,  а вдруг о сыне речь?

- Девчатки! Я тут со своею бедой в соседней комнате маюсь, не сплю. Извиняйте, конечно, за вторжение, но кто ж такой будет этот Сашка Жданов? Уж больно похож он по вашим рассказам на первенца моего первого - Шурку.

Девчата оказались весьма наблюдательными, и выходило по приме­там, что  Сашка этот и впрямь его сын.

- Доченьки!  Сходите за ним. Не найду я дороги в потемках.

- Ой, что ты дядь Тимоша! Аэродром-то за шесть кило­метров отсюда. Ночью идти опасно. А если немцы встретятся, дезертиры, бандиты какие? Потерпи чуток. Мы у них при аэродромной столовой числимся.  Утром пойдем на работу и все выясним.

Всю ночь не сомкнул ночь глаз Тимофей Сергеевич. Все-то оно думалось и болелось. «Эх, если бы и впрямь Шурка был. Пока рука заживала, могли бы видеться часто. А там, если Бог даст, рука срастется, к ним в часть можно было бы попроситься».

С рассветом, едва скры­лись девчата за околицей села, за ранеными пришла машина. Что ты будешь делать? Как ни просил худосочного санитара чуточку повременить с отправкой или даже оста­вить его – тот даже слушать не захотел. И то правда: как потом и куда ему доби­раться?! В общем, довезли на чахлой полуторке до железнодо­рожной станции, погрузили в «телячьи» вагоны и - в тыл.

А это на самом деле был Шурка. Прибежал, как в детстве, бегом, весь в мыле, и к хозяйке: как, да что? Только отец в суматохе даже записки не успел оставить. Да и как напишешь  - рука-то как кокон?  Только на словах через хозяйку и передал, если сын объявится, пусть ищет его на станции. Шурка даже не дослу­шал участливо шамкающую ста­руху - кинулся догонять машину. И ведь чуточку не успел: на глазах поезд стал набирать обороты. Такая вот она, судьба солдатская.

… Вскоре в штурмовом полку состоялось комсомоль­ское собрание. Обсуждали вопрос по усилению «Ил-2» стрелками-радистами.

Всем был хорош самолет, но была у него и Ахилессова пята: задняя полусфера оставалась неприкрытой. Заходи, значит, враг сзади и бей с хвоста беспре­пятственно.

Вот и решило полковое началь­ство: покуда там, наверху, голос летчиков услышат, сажать в са­молет добровольцев с пулеметом.

Комсомольское собрание по этому вопросу началось хорошо. Вынесли полковое знамя. Лучшим летчикам полка вручили награды, затем перешли к существу вопроса.

Среди сидящих воцарилась тягостная тишина. Кому не доведись - любому горло пе­рехватит.

Летчик, как-никак, защищен броней. У него в руках штурвал, то есть может уклониться от удара, да и оружие мощное - в общем, есть шансы за жизнь побороться, а тут...  Стрелку придется сидеть спиной к командиру, в открытой, считай, кабине. Фанера да жесть – разве это защита? Любой осколок, пуля – считай твои. И в руках не штурвал, а всего лишь полутурель с крупнокалиберным пулеметом. И когда фашистский истребитель зайдет с хвоста, у стрелка нет ни свободы маневра, ни камушка, либо бугорка, за который можно было бы спрятаться.

Почему же после жуткой пау­зы, когда все молчали, первым добровольно вызвался именно он, Александр Жданов? А за ним дружок, земляк, уроженец села Красное Новохоперского района Сережка Попов?

В период развала могучей страны на фронтовиков вылито немерянное количество грязи. Нашлись же такие, кто без зазрения совести вещал, что герои падали грудью на укрепленную амбразуру из-за сколь­зкого льда, либо после отупелой пьянки, что молчали при пытках, потому как были физиологически бесчувственны к боли, потому что …! Не хочу дальше повторять   предательские и подлые слова.  Кстати сказать, раньше такого не было. В первую очередь потому, что были живы участники тех великих событий, которые за наглые пасквили на своих боевых товарищей могли бы запросто порвать этих «вещателей» на цветные лоскутки бабкиного парадного одеяла. Некая фальшь в освещении событий была и при коммунистах. Все успехи и удачи сплошь, да рядом связывали с партией. Время было такое: «Партия – наш рулевой!» Но перекосы, в основном, шли от людей, которым, как говорится, «брехать – не пахать!»  За нужные слова они получали деньги. Сейчас ситуация в стране поменялась и они… поменялись, говорят вновь нужные слова. И снова за деньги. Вон они, эти бывшие, так называемые «новые русские», обзавелись на воробьевском крутолобье сказочными особняками.

Да, помирали ребята с именем Сталина, а видели слабеющим взором малую родину, за­мызганную деревеньку, маманюшку свою родимую, отца. А мы, грешные, читаем, по телячьи молчим и  уже... не гордимся величием своего прошлого, «москалячьим», либо «хохляцким» выговором, сохра­нившейся в памяти бабушкиной плюшкой, литыми калошами да рваным кожушком старичка, а вроде стыдимся даже... Я свято верю, потому что верую: все было - геройство и трусость. А главное, не будь этих ребят, их подвига и величия духа, не было бы и нас. Простите нас,  солдаты войны, творящих неведомо что.

И вот - первый боевой вылет. Механик докладывает старшему лейтенанту Федору Ермолину - он командир экипажа - с готовности к поле­ту. Положенная инструкцией проверка контровки взрывателей бомб и «эресов», количества в ба­ках бензина, масел и т. п. Нако­нец моторист крутнул винт, выхлопные патрубки дружно отплюнулись белым дымком: дви­гатель зарокотал. В путь.

В полете самолетов  двое. Ермолин - ведомый.

Только «обработали» танковую колонну противника, на штурмовиков навалилось три «мессершмитта». Обнаружив «Илов», они сразу идут в атаку. Жданов начеку, но покуда молчит, выжидает удобный мо­мент. Вражеский летчик, судя по всему, о стрелке-радисте не догадывается, поэтому заходит то справа, то слева, наконец, подходит сзади почти вплотную, видимо хочет ударить наверняка. И тут оживает всегда молчащий хвост «Ила». Очередь, вторая, третья - горит вражья душа! Молодец. Ай да Шурка! Ай да красавец! За этот бой сержант Жданов первым в полку награжден медалью «За отвагу».

И пошли изматывающие душу, без передышки, полеты, бои. А Шурка все настойчивее стремился стать летчиком. Он забрасывал Ермолина вопросами:

- Как целиться при спуске эрэсов?

- Какая траектория полета эрэса с пикитирования?

- Как  движением рулей подправить трассы от пушек, пулеметов, эрэсов?

Командир терпеливо объясняет, готовит друга основательно.

Между прочим, «наверху» заме­тили «новшество» фронтовых летчиков, и уже с марта 1942 года «Ил-2» стал выпускаться в двухместном варианте. В мае 1943 года дошла очередь получать новые машины и до Шуркиного полка.

К этому времени Жданов имел уже солидный опыт поле­тов. Как опытного стрелка, его направили в составе группы в город Куйбышев, чтобы получить с завода новые самолеты. Командиром группы был назначен только что ставший командиром эскадрильи, его непосредственный командир старший лейтенант Ермолин. Поскольку маршрут следования проходил через Воронеж, далее поездом до Калача и далее на Поворино, он сам предложил Шурке заскочить на пару  дней домой.

- Под честное слово, Шурок. Догонишь нас на маршруте.

- Не подведу, командир, ты меня знаешь!

Так случилась у него побывка в родные края.

Незадолго до Шуркиного приезда вернулся домой Тимофей Сергеевич. В связи с тяжелым ранением   его комиссовали под чистую. Обрадованная приезду мужа и сына, Вера Ивановна в эти дни, кажется, и не ложилась спать. Все что-то жарила, варила, а Шурка все поглядывал в сторону заветного домика, где жила его девушка - Маруся Козлова. Не довелось только им свидеться. О Шуркином отпу­ске Машенька и не по­мышляла, поэтому продолжала учительствовать в напрочь отре­занном весенним половодьем соседнем ху­торе Шелково, куда можно было добраться разве что на самолете.

Два дня пролетели минутами. Ему надо было еще заехать в село Красное -  передать поклон родителям друга - Се­режки Попова.

Верхом на лошадях по весеннему бездорожью еле добрались с отцом до Красного. Поповы встретили как родных, усадили обедать, далее Тимофей Сергеевич отправился домой, а Шурка махнул в город Борисоглебск. Ехать через Борисоглебск было гораздо быстрее, к тому же там на учительских курсах училась сестра Катя.

Разница в возрасте у них была в год, поэтому росли что близнецы, доверяя друг другу не­хитрые тайны детства и юности.

Только поговорить по душам не получилось: у Шурки времени было всего-то минут сорок - от силы час. А тут еще хозяйская дочка, захотевшая пококетничать со статным «летчиком», доняла расспросами.

Сердясь на беспардонность хозяев, Екатерина побежала за своей двоюродной сестрой - Таней Лесниковой, квартиро­вавшей в 10 минутах ходьбы. Пока туда, да обратно - Шурка без прощания ушел на вокзал. Прибежали девушки,  а  он уже уехал попутным товарняком.

- Ждал вас, волновался, да вот не дождался, - участливо говорил седовласый старичок-железнодорожник. - Да ничего, вы девки видные, еще найдете себе женихов, - пытался уте­шить он сестер, тут же забыв, что речь шла о брате.

Для Кати это была последняя встреча с Шуркой. Как жестоко корила она себя впоследствии, что так неразумно распорядилась временем:  надо бы вместе с ним идти к Татьяне. Да вот все мы умны после прожитого.

Через месяц в семью Ждано­вых пришла похоронка. В ней, как и у всех, было написано, что «гв. сержант Александр Тимофе­евич Жданов геройски погиб в боях за Родину».

Письмо получил в руки сам Тимофей Сергеевич.

Скрипел, потаенно плача по углам, старый солдат, а потом, на третий день, решился сказать о постигшем горе Наташе - младшей сестре Веры Ивановны, бессменной няне всех его детей, а потом и внуков.

Пока с ней день-другой гадали, как поступить, в семью Ждановых пришла огромная посылка - Шуркин чемодан. Там был на медвежьем меху летный шлем: новенький, кожа­ный реглан,  логарифмическая линейка, изящная финка, прочая нехитрая солдатская поклажа, а также поношенные унты, за подкладкой которых уже много времени спустя нашли отрывки дневниковых Шуркиных записей.

О чемодане Вера Ивановна узнала. Тут вина Тимофея Сергеевича. Не знал он, что это Шуркины вещи: тогда не принято было присылать обмундирование погибших. Решил, что пришла посылка от московских род­ственников, которые до войны порою баловали их гостинцами. Когда же смекнул, неумело стал врать: «Смотри, какой у нас Шурка хозяйственный, вещи прислал. Шапка-то какая теплая – в ней мне теперь любой мороз не страшен». Да разве обманешь материн­ское сердце?  Только глянула Вера Ивановна, а среди вещей дюжина белых подворотничков, которые она сама месяц назад нашила сыночку.

Сестра Екатерина (та, которая училась в Борисоглебске), в те же дни  узнала о гибели брата. Ей прислал письмо Шуркин боевой друг Сережка Попов. «Шура с командиром прилетели с тяжелого боевого задания и должны были отдыхать, говорилось в письме, но им даже покушать не дали: немцы прорвали оборону и пехоте нужна была срочно помощь. В сто­ловой находилось несколько эки­пажей. Они вызвались лететь добро­вольно. Боевую задачу они выполнили и уже на обратном пути были сбиты вражескими самоле­тами».

Подробности гибели Ждановы узнали от того же Попова, который через полгода после госпиталя заехал к ним в село.

В начале июля 1943 года полк получил приказ любой ценой уничтожить вражеский аэродром, базирующийся на окраине города Брянска. Несколько раз пытались – не получалось. 10 июля две эскадрильи 571 штурмового авиационного полка под командованием капитана Выхора и старшего лейтенанта Ермолина вылетели на задание. Полет должны были обеспечивать две эскадрильи истребителей – немцы свой аэродром защищали основательно.  Командиры штурмовиков и истребителей совещание по согласованию действий не провели: все было очевидным, на задания летали вместе уже не раз, просто договорились по телефону. Штурмовики взлетели вечером, около половины восьмого. Из-за пасмурной погоды сразу пошли на низкой высоте. А истребители, не зная этого, поднялись выше облачности и тотчас ввязались в бой с истребителями люфтваффе. Вот и получилось, с учетом высоты барражирования истребителей и полета штурмовиков, а также погодных условий «ястребки» не могли обнаружить Ил-2 ни при каком раскладе… Попов говорил, что за несогласованность действий несколько человек потом пошли под трибунал.

На всем маршруте они подвергались нещадным вражеским атакам с воздуха, а поскольку у Илов горючего было только на то, чтобы долететь до Брянска, отработать вражеский аэродром, и вернуться, то при атаках они не могли даже стать в круг для защиты. Добрались, отработали аэродром, но на базу вернулось лишь несколько экипажей, в том числе и Ермолина.  Самолет у них оказался весь изрешеченный, парашюты у обоих посекло  пулями  и осколками. Только сели кушать – тут просьба от командира полка: нужно помочь пехоте сорвать наступление немцев. Ермолин с Шуркой вызвались добровольно. Они вообще понимали друг друга с полуслова. Поскольку их самолет был непригоден к полету, запрыгнули в другой. Он стоял заправленный, с полным боекомплектом. Парашютов только не было. И времени, чтобы подвести их тоже не было.  Полетели без них. Так было и не раз. Они и на этот раз выполнили боевую задачу и уже на обратном пути их сбили вражеские истребители.

По словам Попова, где-то с неде­лю в полку ничего не знали о судьбе старшего лейтенанта Ермолина и сержанта Жданова.

Потом на аэродром пришел лесник - Евсей Осипович Манякин. Он поведал, что на его глазах завершился бой штурмо­вика с немецкими самолетами.

Враги подожгли его, а он все летел и летел, яростно отбиваясь от наседавшего врага пуле­метным огнем. Так вот, выходит, помирал Шура...

И уже перед самой развязкой сумел-таки Жданов «достать» «мессершмитта». Немецкий асс спустился на парашюте и ни в какую не хотел сдаваться Манякину в плен. Тогда из ружьишка Евсей Осипович его и порешил. Доку­менты фашиста, а также покрытый красной глазурью немецкий крест, принес как бы в подтверждение: смотрите, какую сволочь завалили ваши летчики. А их обоих он похоронил честь по чести. Кре­стик поставил.

Попов также сообщил, что Шурка за проявленные в боях мужество и героизм был представлен к ордену Красной Звезды и родители, при желании, могут его получить.

Тимофей Сергеевич однажды даже заикнулся было об этом, только разгневанная Вера Ивановна на­чала браниться и укорять мужа, что он, дескать, меняет сына на пустую железку.

У Тимофея Сергеевича самого на душе кошки скребли, а тут еще бабьи приговоры, вот и плюнул на эту затею.

Однако же сама Вера Ивановна, до последних дней своих, осо­бенно если кто сильно ее обижал, яростно грозила старушечьей клюкой и грозно шипела: «Был бы жив мой орденоносец-Шурка,  он бы вам, окаянным, задал!»

* * *

И по сей день в глухой стороне Брянщины, близ былой деревеньки Гнилуши, где и домов-то теперь совсем не осталось, стоит лопнувший от времени, густо заросший чертополохом цементный обелиск.

Надписей уже и не различить, но если жестяночку натереть мелом, а потом вытереть, то проступят царапинки и тогда можно разобрать десяток фамилий, по большей части – местных партизан. Но среди них есть фамилии старшего лейтенанта Ермолина и сержанта Жданова.

На Шуркину могилку из родни никто и никогда не ездил. Раньше, когда доярки, механизаторы получали неплохо – непонятно, почему не съездили? В наши дни – это не по деньгам: никто из родни не выбился ни в начальники, ни в местные  олигархи, но в роду его помнят и чтут. Детей, внуков его именем называют, о жизни и подвигах молодому поколению  рассказывают. И живет в ребячьей памяти их дядька Шурка сильным и смелым как былинные герои Илья Муромец, Алеша Попович или первый космонавт Юрий Гагарин.

* * *

…Перед 9 мая, когда родная лесостепь расцветает радужными красками, в село Банное Воробьевского района обычно наезжает отец Владислав. В восстановленном сельчанами Покровском храме он служит торжественную панихиду по убиенным на войне. И в этом году так будет.

И как всегда в числе других на каноне будет зажжена свечка и рядовому войны гвардии сержанту Александру Тимофее­вичу Жданову.

Александр Попиков

Яндекс.Метрика